Эрик-Эммануил Шмитт "Оскар и Розовая дама"
Письмо Третье
Дорогой Бог,

сегодня время моего отрочества, и всё не так гладко. Вот так штука! У меня
большие сложности - с приятелями, с родителями - и всё из-за девочек. Я рад,
что вечером, когда мне стукнет двадцать, я смогу вздохнуть с облегчением, потому что худшее будет позади.
За половую зрелость - спасибо! Но и покончим с этим.

Прежде всего, обращаю твоё внимание, Господи, на то, что ты не явился. Я
сегодня почти не спал из-за этих самых проблем с половым созреванием и,
следовательно, никак не мог тебя пропустить. И потом, ещё раз повторяю: если я
и вздремну, буди меня. Когда я проснулся, Розовая мама была уже здесь. За
завтраком она рассказывала мне о поединке с Королевской титькой, кетчисткой из
Бельгии, которая пожирала по три килограмма сырого мяса в день, запивая его
целой бочкой пива. Вроде бы вся сила Королевской титьки крылась в её дыхании,
смрадном по причине забродившего от пива сырого мяса: стоило ей только дыхнуть,
и противник самоходом отправлялся в партер. Чтобы её одолеть, Розовой маме
пришлось выработать новую тактику: надеть пропитанную лавандой шлем-маску и
назваться Палачом из Карпантра. Как она всегда говорит, кетч требует не только развитых
мускулов, но и хороших мозгов.

- Кто тебе нравится, Оскар?

- Здесь, в больнице?

- Да.

- Копчёное сало, Эйнштейн, Попкорн.

- А из девочек?

Этот вопрос меня озадачил. Мне не хотелось на него отвечать. Но Розовая мама ждала
ответа, а с кетчисткой международного класса долго придуриваться не дело.

- Пегги Блю.

Пегги Блю - это голубая девочка. Она живёт в предпоследней комнате по коридору.
Она очень славно улыбается, но почти ничего не говорит. Будто фея на минуточку залетела
в больницу. У неё какая-то сложная болезнь, проблемы с кровью, которая не
доходит до лёгких, и в результате кожа приобретает голубоватый оттенок. Она ждёт
операции, чтобы кожа снова стала розовой. А мне-то кажется, что в голубом цвете
она такая красивая, эта Пегги Блю. Вокруг неё словно облако света и тишины. Подходишь
к ней - как в церковь входишь.

- Ты сказал ей об этом?

- Я не такой дурак, чтобы ни с того ни с сего вдруг ляпнуть: "Пегги Блю,
ты мне нравишься".

- А почему бы и нет?

- Я не уверен даже, знает ли она о моём существовании.

- Это тоже повод.

- Вы видели, какая у меня голова? Если бы она любила инопланетян, - другое
дело, но не думаю.

- А мне ты кажешься очень красивым, Оскар. Этим Розовая мама чуть-чуть
притормозила наш разговор. Такие вещи приятно слышать, они тешат самолюбие, но непонятно, что на
это можно ответить.

- Я не собираюсь соблазнять её своей внешностью.

- А что ты к ней чувствуешь?

- Мне хочется защитить её от призраков.

- Что? Здесь водятся призраки?

- Да. Каждую ночь. Уж и не знаю зачем, но они нас будят. Щиплются, и это
больно. Их не видно, и это страшно. А потом трудно снова заснуть.

- А у тебя эти призраки часто бывают?

- Нет, у меня сон крепкий. Но Пегги Блю - я слышу, как она кричит по ночам. Мне
бы хотелось её защитить.

- Скажи ей об этом.

- В общем-то, я вряд ли смог бы её защитить, потому что ночью мы не должны
выходить

из своих комнат. Такие тут правила.

- Разве призракам правила известны? Нет. Конечно же, нет. Так схитри: если они услышат,
как ты говоришь Пегги Блю, что будешь охранять её от них, они не осмелятся больше
сюда явиться.

- Но я... но я...

- Тебе сколько лет, Оскар?

- Уж и не знаю. Который час?

- Десять часов. Тебе скоро пятнадцать. Не кажется ли тебе, что пора бы стать смелее
в своих чувствах? В половине одиннадцатого я решился и дошёл до комнаты, дверь
которой была открыта.

- Пегги, привет, это Оскар.

Она лежала на своей кровати и была похожа на Белоснежку в ожидании принца,
когда все эти мерзкие гномы считают её мертвой, на Белоснежку, как на
фотографиях снега, когда снег кажется не белым, а голубым. Она повернулась ко
мне, и я спросил себя, принимает она меня за принца или за одного из гномов.
Сам-то я склонился бы к гному по причине моего лысого черепа, но она ничего не
сказала, и именно это было замечательно в Пегги Блю: они никогда ничего не
говорила, и всё сохраняло таинственность.

- Я пришёл тебе сказать, что, начиная с сегодняшнего вечера и во все следующие вечера,
я, если ты захочешь, буду стоять на страже у твоей двери, чтобы защитить тебя
от призраков. Она взглянула на меня, и
ресницы её дрогнули. Было впечатление, как при замедленной съёмке, что воздух
сделался более воздушным, а молчание более молчаливым, что я двигаюсь в воде, и
что всё меняется, когда приближаешься к её постели, озарённой светом, идущим
неизвестно откуда.

- Постой, постой, Лысый: Пегги буду охранять я! В проёме двери появился
Попкорн, вернее, он заполнил собой проём двери. Я вздрогнул. Конечно, его
охрана будет надёжнее: ни одному
призраку в дверь уже не протиснуться. Попкорн подмигнул Пегги.

- Эй, Пегги! Мы ведь с тобой друзья, правда? Пегги смотрела в потолок. Попкорн принял
это за знак согласия и вытолкнул меня из комнаты.

- Если тебе нужна девочка, возьми Сандрину. Тут охота запрещена.

- По какому праву?

- По праву первенства: я пришёл раньше. Если ты недоволен, будем драться.

- В результате я очень доволен.

Я немного устал и пошёл посидеть в зале для игр. Сандрина оказалась как раз
там. Как и у меня, у неё - лейкемия, но ей лечение как будто помогает. Её
прозвали Китаянкой из-за чёрного парика с блестящими прямыми волосами и чёлкой.
Она смотрит на меня и раздувает шар из
жевательной резинки.

- Можешь меня поцеловать, если хочешь.

- Зачем? Мало тебе жвачки?

- Тупица, ты, небось, и не умеешь. Спорим, что ни разу не пробовал.

- Ну, ты меня рассмешила. В пятнадцать лет ни разу не пробовать! Ошибаешься,

смею тебя уверить.

- Тебе пятнадцать лет? - удивилась она. Я сверился с часами.

- Да, уже исполнилось.

- Я всегда мечтала, чтобы меня поцеловал взрослый, пятнадцатилетний мальчик.

- Конечно, заманчиво, - отвечаю я. И тут она делает немыслимую гримасу, вытянув
губы вперёд (представляете присоску, расплющенную на стекле?), и я понимаю, что
она ждёт поцелуя. Обернувшись, я увидел, что все мои приятели за нами
наблюдают. Все пути к отступлению отрезаны. Надо быть мужчиной. Час пробил. Я
подхожу и целую её. Она цепляется за меня руками, я никак не могу вырваться,
рот совершенно мокрый, и вдруг, без всякого предупреждения она влепила мне свою
жвачку. От неожиданности проглатываю её целиком. Я в ярости. Как раз в этот момент кто-то похлопал
меня по спине. Беда никогда не приходит одна: родители. Было воскресенье, я совсем забыл!

- Познакомишь нас со своей подружкой, Оскар?

- Она мне не подружка.

- Но всё же ты можешь нам её представить?

- Сандрина. Мои родители. Сандрина.

- Очень рада с вами познакомиться, говорит Китаянка медоточивым голосом. Я бы мог
её удавить.

- Хочешь, чтобы Сандрина пошла с нами к тебе в комнату?

- Нет, Сандрина останется здесь. Вернувшись к себе в комнату, я понял, что
устал, и немного вздремнул. Всё равно мне не хотелось с ними разговаривать.
Когда проснулся, они, конечно, стали дарить мне подарки. С тех пор, как я в больнице, родителям беседы
со мною - в тягость, поэтому они приносят мне подарки, и всё послеобеденное загубленное
время уходит на чтение правил игры и способов употребления. Отец мой неутомим в
чтении всякого рода пояснений: даже если они написаны по-турецки или
по-японски, его не смутишь, он обращается к схемам и чертежам. Он чемпион мира
по испорченным воскресеньям.

Сегодня он принёс проигрыватель. И тут, даже если бы мне этого и хотелось, я не
смог ничего возразить.

- Вы вчера не приходили?

- Вчера? С чего ты взял? Мы можем только в воскресенье. Почему ты спрашиваешь?

- Вашу машину видели на стоянке.

- На свете не один красный джип. Одинаковых машин много.

- Ну да! Как не родные. Какая жалость! И тут я их сделал. Взял проигрыватель и
прямо при них два раза подряд прослушал пластинку "Щелкунчика"
целиком. Два часа они не смогли промолвить ни слова. Так им и надо.

- Тебе нравится?

- Ещё бы! Так и клонит в сон.

Они поняли, что пора уходить. Они явно были не в своей тарелке. Никак не могли решиться.
Я чувствовал, что они что-то хотят сказать, но у них не получается. Мне
нравилось наблюдать, как они мучаются, они тоже.

Потом моя мать бросилась ко мне, с силой прижала меня к себе, слишком сильно, и
произнесла безумным голосом:

- Оскар, маленький мой, я тебя люблю, я так сильно тебя люблю.

Мне хотелось вырваться, но в последний момент я решил не сопротивляться,
вспомнил прежние времена, когда ласки были простыми и нежными, и она говорила,
что любит меня, без этой тоски в голосе. После этого мне нужно было немного
поспать. Розовая мама - чемпион побудки. Она всегда на линии ожидания как раз в
тот момент, когда я открываю глаза. И всегда улыбается.

- Ну, что твои родители?

- Ничего, как обычно. Впрочем, они подарили мне "Щелкунчика".

- "Щелкунчика"? Любопытно. У меня была подружка, которую так
прозвали. Супер- емпионка. Она ломала шеи своим противникам, зажимая их между
ляжками. А Пегги Блю, ты был у неё?

- Не надо больше об этом. Она обручена с Попкорном.

- Она сама тебе сказала?

- Нет, он сказал.

- Враньё!

- Не думаю. Уверен, что он ей нравится больше, чем я. Он сильнее, внушает
доверие.

- Враньё, говорю я тебе! Я на ринге выглядела, как мышка, а побеждала
кетчисток, похожих на китов или гиппопотамов. Взять хотя бы Плюм Пуддинг,
ирландку, сто пятьдесят кило натощак и в трусиках, ещё до её рекорда Гиннеса. У
неё предплечье было с моё бедро, бицепсы - как окорока, ноги - руками не
обхватишь. Никакой талии, ухватить совершенно не за что. Непобедимая!

- Как же вам удалось?

- Если не за что ухватиться, значит, оно круглое и катится. Я заставила её
побегать, чтобы она выбилась из сил, потом положила на лопатки. Плум Пуддинг!
Понадобилась лебёдка, чтобы её поставить на ноги. У тебя, малыш мой Оскар,
лёгкая кость и не слишком много мяса - что правда, то правда. Но чтобы
понравиться, мяса и костей недостаточно, нужны достоинства души, а у тебя их
множество.

- У меня?

- Пойди к Пегги Блю и расскажи ей, что у тебя на сердце.

- Я немного устал.

- Устал? Сколько тебе лет в настоящее время? Восемнадцать? В восемнадцать лет не
устают.

Моя Розовая мама так умеет сказать, что вы просто заражаетесь энергией. Наступила
ночь, звуки в темноте сделались более отчётливыми, линолеум в коридоре отражал
свет луны. Я вошёл к Пегги и протянул ей мой проигрыватель.

- На, послушай "Вальс снежинок". Это так красиво, что вспоминаешь
тебя.

Пегги прослушала "Вальс снежинок". Она улыбалась так, как будто вальс
был её старым другом и нашептывал ей на ушко что-то интересное.

Она вернула мне проигрыватель и сказала:

- Очень красиво.

Это были первые её слова. Правда, потрясающе для первых слов?

- Пегги Блю, я хотел тебе сказать: не хочу, чтобы тебя оперировали. Ты очень красивая
как есть. Тебе идёт голубой цвет.

Я отлично видел, что ей нравятся мои слова. Я сказал не для того, но было ясно,
что ей нравится.

- Я хочу, чтобы именно ты, Оскар, защищал меня от призраков.

- Положись на меня, Пегги.

Я был страшно горд. В конечном итоге я одержал победу!

- Поцелуй меня.

У них, у девчонок, это просто коронный номер - поцелуй, не могут без этого
обойтись.

Но, в отличие от Китаянки, Пегги не была такой порочной, она просто подставила мне
щеку, и, правду сказать, от этого поцелуя меня самого в жар бросило.

- Спокойной ночи, Пегги.

- Спокойной ночи, Оскар.

Вот таким, Господи, был мой день. Я понял, почему отрочество называют
переходным возрастом.
Тяжёлая пора. Но после двадцати всё налаживается. Итак, посылаю тебе просьбу
этого дня: мне бы хотелось, чтобы мы с Пегги поженились. Не уверен, что женитьбы
относится к области духовного, то есть, находится в твоём ведении. Выполняешь ли
ты желания такого рода - в духе брачного агентства? Если это не в твоей
компетенции, дай мне знать побыстрее, чтобы я мог обратиться к свахе. Не
хотелось бы тебя торопить, но вынужден напомнить, что времени у меня совсем
немного. Так вот: женитьба Оскара и Пеги Блю. Да или нет. Посмотри, можешь ли
это сделать, мне бы очень хотелось. До завтра, целую Оскар

Р.S. На самом деле, какой же у тебя адрес?