Эрик-Эммануил Шмитт "Оскар и Розовая дама"
Письмо Второе
Дорогой Бог, ну, ты силён!

Дал мне ответ, не дожидаясь даже, пока я отправлю письмо. Как тебе это удаётся?

Сегодня утром в зале для отдыха я играл в шахматы с Эйнштейном, и вдруг
является Попкорн и говорит:

- Твои родители пришли.

- Мои родители? Не может быть. Они только по воскресеньям приходят.

- Я видел их машину - красный джип с белым верхом.

- Не может быть.

Я пожал плечами и продолжал игру с Эйнштейном. Но поскольку внимание моё было отвлечено,
Эйнштейн стибрил у меня все мои фигуры, отчего я занервничал ещё больше.

Эйнштейном его зовут не потому, что он умнее других, а потому что у него голова
в два раза больше. Вроде бы от водянки. Жалко. Если бы это было от мозгов,
Эйнштейн мог бы совершить великие дела. Увидев, что проигрываю, я бросил игру и
пошёл за Попкорном в его комнату, которая выходит на автомобильную стоянку. Он
был прав: мои родители действительно приехали. Надо сказать тебе, Господи, что мы с родителями живём далеко.
Раньше, когда я там просто жил, мне так не казалось. Теперь же, когда я там
больше не живу, я считаю, что это далеко. Вот почему родители могут навещать
меня лишь раз в неделю, в воскресенье, когда они оба не работают, ну и я тоже.

- Видишь, я был прав, - сказал Попкорн. Сколько дашь мне за то, что я тебя
предупредил?

- У меня есть шоколадки с орехами.

- А клубники Тагада больше нет?

- Нет.

- Согласен на шоколад.

Конечно, я не имел права снабжать Попкорна едой, учитывая, что он лечится от ожирения.
В девять лет он весит девяносто восемь кило, и при росте метр десять он и в
ширину тоже метр десять! Единственная одежда, в которую он может войти целиком,
это спортивная форма для игры в американское поло. Она ещё в полоску, от
которой рябит так, что начинается морская болезнь. Честно говоря, поскольку ни
я, ни мои приятели - мы не верим, что он сможет похудеть, а есть он хочет так
сильно, что его становится жалко, мы всегда отдаём ему оставшиеся продукты. Это
ведь такая малость - плитка шоколада по сравнению с горой его жира! Может, мы и
не правы, но только медсёстры тоже перестают пичкать его слабительным. Я пошёл
в свою комнату - ждать родителей. Вначале я не замечал времени, потому что
нужно было отдышаться, но после сообразил, что они уже тысячу раз могли бы
успеть до меня дойти. И вдруг до меня дошло, где они могли быть.

Выйдя в коридор и убедившись, что меня никто не видит, я спустился по лестнице и
в полумраке дошагал до кабинета доктора Дюссельдорфа. Так и есть! Они были там.
Из-за двери слышались их голоса. Спуск по лестнице меня утомил, и понадобилось
время, чтобы сердце моё вернулось на своё место. Это промедление всё испортило:
я услышал то, чего не должен был слышать. Мать моя рыдала, доктор Дюссельдорф
повторял: "Мы сделали всё, что могли, поверьте, мы сделали всё", на
что отец отвечал сдавленным голосом: "Я верю, доктор, я в этом не
сомневаюсь". Я так и прирос к металлической двери ухом. Уж и не знаю, что
было холоднее: металл или я. Затем доктор Дюссельдорф просил:

- Хотите с ним повидаться?

- Я не чувствую в себе никаких сил, - ответила моя мать.

- Не следует ему видеть нас в таком состоянии, - добавил отец.

И тогда я понял, что мои родители - жалкие трусы. И что ещё хуже: они и меня держат
за труса! Поскольку послышался шум двигающихся в кабинете стульев, я понял, что
сейчас они выйдут, и открыл первую подвернувшуюся дверь. Вот так я оказался в
стенном шкафу, где хранились щётки и швабры, и где я провёл остаток утреннего времени,
поскольку стенные шкафы (ты, Господи, возможно не в курсе?) открываются снаружи,
а не изнутри, будто кто-то опасается, что ночью щётки, вёдра и половые тряпки
могут удрать! Так или иначе, я оставался в полной темноте и взаперти совершенно
спокойно, потому что никого не хотелось видеть, и ещё потому, что руки и ноги
не слишком-то меня слушались после пережитого шока, то есть, после того, что
мне пришлось услыхать. Ближе к полудню я почувствовал какое-то сильное
оживление выше этажом. Слышались шаги, беготня. Потом отовсюду стали доноситься крики:

- Оскар! Оскар!

Мне нравилось слышать, как меня зовут, и не отвечать. Хотелось досадить всем на
свете. Потом я, наверное, немного поспал, после чего послышалось шарканье галош
мадам Н'да, нашей уборщицы. Она открыла дверь, и тут уж мы оба по-настоящему
напугались: она - потому что не ожидала меня здесь увидеть, а я - потому что
совершенно забыл, что она такая чёрная и что она может так сильно кричать.
Затем случилась настоящая

куча мала: они явились все - и доктор Дюссельдорф, и старшая сестра, и дежурные
сёстры, и нянечки. Вместо того, чтобы меня отругать, как я того ожидал, они
вели себя, как виноватые, и я понял, что нужно немедленно воспользоваться этой
ситуацией.

- Я хочу видеть Розовую даму.

- Да куда же ты подевался, Оскар? Ты в порядке?

- Я хочу видеть Розовую даму.

- Как ты оказался в стенном шкафу? За кем-то шёл? Что-то услыхал?

- Я хочу видеть Розовую даму.

- Выпей стакан воды.

- Нет, хочу Розовую даму.

- Скушай кусочек...

- Нет. Я хочу видеть Розовую даму. Гранитный утёс. Прибрежная скала. Бетонная плита. Ничем не прошибёшь. Я даже и не слушал, что
мне говорят. Я хотел видеть мою Розовую маму. Доктору Дюссельдорфу было очень
неудобно перед сотрудниками, что он не имеет на меня никакого влияния.
Кончилось тем, что он не выдержал:

- Пусть пойдут за этой дамой!

Тогда я согласился передохнуть и поспал немного в своей комнате. Когда я
проснулся, Розовая мама была здесь. Она улыбалась.

- Браво, Оскар, ты добился своего. Влепил им знатную пощечину. Но в результате мне
начали завидовать.

- Плевать.

- Это славные люди, Оскар. Очень славные.

- Мне наплевать.

- Что случилось?

- Доктор Дюссельдорф сказал моим родителям, что я умру, и они сбежали. Я их
ненавижу. И я всё подробно ей рассказал, вот как тебе, Господи.

- Эге, - сказала Розовая мама, - это напоминает мне мой матч в Бетюне против Сары
Юп ля Бум, кетчистки, которая натиралась маслом и выступала почти обнажённой. Её
прозвали угрём ринга, она буквально выскальзывала из рук, когда её пытались ухватить.
Выступала она исключительно в Бетюне, где каждый год завоёвывала кубок этого
города. Однако я тоже хотела выиграть кубок Бетюна!

- И что же вы сделали, Розовая мама?

- Когда она появилась на ринге, мои друзья набросали на неё муки. Мука с маслом
дала чудесную корочку. В три подхода и в два движения я послала на ковёр Сару Юп
ля Бум. И с тех пор её уже не называли угрём ринга, она стала треской в панировке.

- Простите меня, мадам, но я не вижу связи.

- А я вижу её отлично. Всегда есть решение, Оскар, всегда где-то лежит мешок с
мукой. Ты должен написать Господу. Он сильнее меня.

- Даже в кетче?

- Да, даже в кетче. Бог знает своё дело. Попытайся, малыш. Что тебя расстроило больше
всего?

- Я ненавижу своих родителей.

- Так продолжай пуще прежнего.

- Вы ли мне это говорите, Розовая мама?

- Да. Пусть твоя ненависть станет ещё сильней. Она будет, как кость для собаки.
Когда ты перестанешь её грызть, то увидишь, что в этом не было никакого смысла.
Расскажи обо всём Господу и попроси в своём письме, чтобы он нанёс тебе визит.

- Он способен передвигаться?

- На свой лад. Не часто. Даже очень редко.

- Почему? Он тоже болен?

И здесь, по вздоху Розовой мамы я понял: она не хотела сознаться, что ты,
Господи, тоже в скверном состоянии.

- Твои родители, Оскар, никогда не говорили тебе о Боге?

- Забудем о моих родителях. Они - придурки.

- Разумеется. Но они никогда не говорили с тобой о Боге?

- Говорили один раз. Но только, чтобы сказать, что больше в него не верят.
Они-то верят как раз в Деда Мороза.

- Неужели они придурки до такой степени?

- Представьте себе! Когда однажды, придя из школы, я заявил, что пора
прекратить молоть ерунду, потому что, как и все мои друзья, я знаю, что
никакого Деда Мороза нет, они как будто с Луны свалились. Поскольку меня бесила
перспектива выглядеть кретином в глазах моих одноклассников, они поклялись, что
вовсе не собирались меня обманывать и совершенно искренне верили сами в
существование Деда Мороза. Теперь же они страшно огорчены, так и сказали -
страшно огорчены, узнав, что на самом деле его нет! Два старых придурка, говорю
я вам, Розовая мама.

- Стало быть, в Бога они не веруют?

- Нет.

- И это никак тебя не заинтересовало?

- Если я начну интересоваться тем, что думают идиоты, у меня не останется
времени на мысли умных людей.

- Ты прав. Но, исходя из того, что, по твоему мнению, родители - идиоты...

- Настоящие идиоты, мадам!

- Так вот, если они заблуждаются и не веруют, почему бы тебе как раз и не
уверовать,

и не попросить его о визите?

- Ладно. Но разве вы не сказали мне, что он хворает?

- Нет. Дело в том, что у него - свой способ наносить визиты. Он явится тебе в твоих
мыслях. В твоём сознании.

Это мне понравилось. Просто здорово. А Розовая мама добавила:

- Ты увидишь: его посещения приносят большую пользу.

- О'кей, я с ним поговорю. Пока что посещения, которые приносят мне самую
большую пользу, - это ваши.

Розовая мама улыбнулась и почти застенчиво наклонилась ко мне - поцеловать в щёчку.
Однако сделать это не осмеливалась и взглядом умоляла о разрешении.

- Валяйте. Целуйте. Я никому не скажу. Не стану портить вашу репутацию бывшей кетчистки.
Губы её коснулись моей щеки, и мне было приятно, тепло и щекотно, и пахло
пудрой и мылом.

- Когда вы опять придёте?

- Я имею право приходить только два раза в неделю.

- Так нельзя, Розовая мама! Я не собираюсь ждать целых три дня!

- Такие уж тут правила.

- А кто устанавливает правила?

- Доктор Дюссельдорф.

- Доктор Дюссельдорф при виде меня готов обделаться от страха. Идите, попросите
у него разрешения, мадам. Я не шучу. Она посмотрела на меня в нерешительности.

- Я не шучу. Если вы не станете приходить ко мне каждый день, я Богу писать не буду.

- Попробую.

Розовая мама ушла, и я стал плакать. Раньше я не осознавал, насколько мне нужна
помощь. Не понимал, насколько тяжело болен. При мысли, что не увижу Розовую
маму, я начинал всё это понимать, и слёзы текли сами собой, обжигая мне щеки. К
счастью, я сумел взять себя в руки до того, как она вернулась.

- Всё улажено: я получила разрешение. В течение двенадцати дней я могу
приходить к тебе ежедневно.

- Ко мне и только ко мне?

- К тебе и только к тебе, Оскар. Двенадцать дней. И тут я не знаю, что со мной произошло,
но слёзы потекли снова, я не мог сдержать рыданий. Притом что прекрасно знаю:
мальчики не должны плакать. Особенно я при моём лысом черепе, из-за которого я
не похож ни на мальчика, ни на девочку. Разве что на марсианина. Но ничего не
поделаешь: остановиться я не мог.

- Двенадцать дней? Значит, дела так плохи, Розовая мама?

Она тоже чуть не плакала. Еле сдерживалась. Бывшая кетчистка мешала бывшей девочке
дать себе волю. Смотреть
было интересно, и я чуть-чуть отвлёкся.

- Какое сегодня число, Оскар?

- Ну и ну! Вы что не видите на календаре? Сегодня у нас 19 декабря.

- У меня на родине, Оскар, существует легенда, по которой по двенадцати
последним дням года можно определить погоду на грядущие двенадцать месяцев.
Чтобы иметь картину каждого месяца, достаточно пронаблюдать за одним из
двенадцати дней. 19 декабря представляет собой месяц январь, 20-е - февраль и
так далее, до 31 декабря, соответствующего будущему декабрю.

- Неужели правда?

- Это легенда. Легенда о двенадцати пророческих днях. Мне бы хотелось, чтобы мы
с тобой в это сыграли. То есть, скорее ты. Начиная с сегодняшнего дня, ты будешь
наблюдать за каждым днём, представив
себе, что один день идёт за десять лет.

- За десять лет?

- Да. Один день - десять лет.

- Значит, через двенадцать дней мне будет сто тридцать лет!

- Да. Представляешь?

Розовая мама поцеловала меня - она вошла во вкус этого дела, я чувствую – потом
она ушла.

Так вот, Господи, я родился сегодня утром и не сразу это осознал. Яснее стало к
полудню: в пятилетнем возрасте сознания прибавилось, но только вести не были благими.
Сегодня вечером мне десять лет, разумный возраст. Пользуюсь этим, чтобы попросить
одну вещь: когда у тебя будут для меня новости, как сегодня в полдень, сообщи
их как-нибудь помягче, не так
прямолинейно. Спасибо.

До завтра, целую, Оскар

Р.S. Хочу попросить ещё одну штуку. Знаю, что имею право только на одно желание
в день, но предыдущее моё желание было скорее не желанием, а просто советом. Я
бы согласился на короткий визит. Мысленный. По-моему, это здорово. Очень хочу, чтобы
ты его нанёс. У меня рабочие часы с восьми утра до девяти вечера. В остальное время
я сплю. Иногда случается вздремнуть и днём - из-за лечения. Но если даже я буду
спать, смело буди меня. Глупо было бы пропустить встречу из-за какой-то минуты
несовпадения. Ты согласен?