Оскар и Розовая Дама
(спасибо за присланный текст - Вере...)

Эрик-Эммануил Шмитт "Оскар и Розовая дама"
Посвящается Даниель Дарьё

Письмо Первое

Дорогой Бог,

меня зовут Оскар, мне десять лет, я поджигал кошку, собаку, дом (думаю, что при
этом золотые рыбки поджарились), и пишу я тебе в первый раз, потому что раньше времени
не было - из-за школы. Сразу же предупреждаю: сам я писать терпеть не могу.
Только если заставят! Потому что ненавижу все эти закорючки, фестончики, росчерки
и прочее. Лживые улыбочки и приукрашивание. Писать - это взрослые штучки. Чем
докажу? Да хотя бы началом собственного письма: "Меня зовут Оскар, мне
десять лет, я поджигал кошку, собаку, дом (думаю, что при этом золотые рыбки
поджарились), и пишу я тебе в первый раз, потому что раньше времени не было -
из-за школы...

А мог бы написать: "Меня зовут Лысый, на вид мне лет семь, живу я в
больнице, потому что у меня рак, а не писал тебе, потому что не подозревал о
твоём существовании".

Но если бы я так написал, это произвело бы плохое впечатление, и ты бы не стал мною
заниматься. А мне нужно, чтобы занимался. Меня бы вполне устроило, если бы ты
нашёл время оказать мне пару-тройку услуг. Сейчас объясню.


Больница моя - классное место. Вокруг - куча взрослых, все - в отличном
настроении и громко говорят; куча игрушек, розовых дам, которые развлекают
детей, а также ровесников типа Эйнштейна, Попкорна или Копчёного сала. Короче,
если ты здешний больной, тут вполне можно словить свой кайф. Но у меня с кайфом
больше не получается.

После пересадки костного мозга с удовольствиями стало плоховато. Когда доктор Дюссельдорф
приходит утром с обходом и не может прослушать у меня сердце, он страшно мною
недоволен. Молча смотрит так, будто я провинился. Хотя я очень старался во
время операции; хорошо себя вёл, спокойно дал себя усыпить, мне было больно, но
я не кричал, и все лекарства принимал послушно. Бывают дни, когда мне хочется
на него наорать, высказать ему прямо, что, возможно, это именно он, доктор
Дюссельдорф, вместе с его чёрными бровями запорол операцию. Но вид у него такой
несчастный, что обвинения застревают в горле. И чем дольше помалкивает
опечаленный доктор Дюссельдорф, тем глубже чувствую я свою вину. Мне стало ясно:
я - плохой больной, потому что мешаю уверовать в то, что медицина – это здорово.
Наверное, мысли у врачей - заразные. И теперь весь этаж - сёстры, практиканты и
нянечки - все смотрят на меня с таким же выражением, как и он. У них печальный вид,
когда у меня хорошее настроение; они смеются через силу, когда я острю.

По правде говоря, никто уже здесь и не шутит, как прежде. Не изменилась только Розовая
мама. По-моему, она просто слишком старая, чтобы меняться. И ещё – слишком Розовая
она дама. Я тебя, Господи, с ней не знакомлю, потому что наверняка она - твоя
хорошая подружка, поскольку именно она сказала, чтобы я тебе написал. Проблема
только в том, что один я называю её Розовой мамой. И тебе придётся сделать
усилие, чтобы понять, о ком именно я говорю. Так вот, из всех дам в розовых
халатах, которые специально приходят в больницу - проводить время с больными
детьми, она - самая древняя.

- Сколько же вам стукнуло, Розовая мама?

- А сумеешь ты запомнить число из тринадцати цифр, дружочек мой, Оскар?

- Вы шутите!

- Нет. Не надо, чтобы здесь знали мой возраст, а то прогонят, и мы больше не увидимся.

- Почему?

- Я здесь незаконно. Существуют определённые возрастные границы для розовых
дам.

И я их давно нарушила.

- Ваш срок истёк?

-Да.

- Как у йогурта?

- Тсс...

- Ладно! Я никому не скажу!

- Вот с такой отчаянной смелостью она доверила мне свою тайну. Но во мне она может
не сомневаться. Я буду молчать, хотя мне и странно думать, что при виде морщин,
которые, как солнечные лучи, окружают её глаза, кто-то может ошибиться в её
возрасте. В другой раз я узнал ещё одну её тайну, и она уж точно поможет тебе,
Господи, распознать мою Розовую маму. Гуляем мы как-то в больничном саду, и она
вляпывается в грязь.

- Блин!

- Мадам, это нехорошее слово.

- А ты, мальчишка, не встревай, я говорю, как хочу.

- О!

- И пошевеливайся! У нас ведь прогулка, а не черепашьи бега.

Когда мы с ней присели, чтобы закусить конфеткой, я её спросил:- Как могло
случиться, что вы употребляете подобные слова?

- Издержки профессии, дружочек мой, Оскар. В моём ремесле я бы не выжила, если бы
выражалась слишком уж деликатно.

- И какая же была у вас профессия?

- Ты не поверишь...

- Клянусь, что поверю...

- Вольноамериканская борьба.

- Не может быть!

- Кетчистка я, говорят же тебе. Меня даже прозвали Лангедокская
потрошительница.

Позднее, когда меня одолевали мрачные мысли, а она была уверена, что никто нас не
подслушивает, Розовая мама рассказала мне о своих важнейших матчах:
Лангедокская потрошительница против Лимузинской колбасницы. Или о своём
двадцатилетнем соперничестве с Дьяволицей Синклер, голландкой, у которой,
вместо грудей - два снаряда. И в особенности - о кубке мира, где она сражалась
с Улла-Улла по прозвищу "Бухенвальдская сука", которую никто прежде
не сумел одолеть. Не удалось это даже Стальным ляжкам, идеалу моей Розовой мамы,
когда она была кетчисткой. Я этими сражениями просто грезил, воображая, как на
ринге моя подружка в нынешнем её виде -
маленькая, старенькая, в розовом халате, с дрожащими руками - колошматит одну

за другой великанш в спортивных майках. Я видел себя на её месте. Я становился сильнее.
Я чувствовал себя отомщённым. Итак, если со всеми этими подсказками ты,
Господи, не сумеешь вычислить Розовую маму, значит, тебе пора на пенсию, ты больше не годишься для своей роли. Мне
кажется, я был предельно ясен? Возвращаюсь к своим делам. Повторяю, моя
пересадка многих здесь расстроила. Химия тоже не обрадовала, но тогда была
надежда на пересадку, и всё выглядело не так безнадёжно. Теперь же у меня
впечатление, что лекарям просто нечего предложить, хотя они меня и жалеют.

У доктора Дюссельдорфа, которого мама считает красавцем, а по мне - так он
слишком уж бровастый, у него такое несчастное выражение лица, будто он Дед
Мороз, у которого не хватило на всех подарков. Атмосфера уже не такая хорошая.
Мы говорили об этом с моим приятелем Копчёное сало. На самом деле его зовут Ив,
но мы его прозвали Копчёное сало, это больше ему подходит, потому что ему
сильно досталось от огня.

- Сдаётся мне, Копчёное сало, что врачам я перестал нравиться, у них от меня портится
настроение.

- О чём ты, Лысый! Врачи несокрушимы, и их всегда одолевают желания, как бы где
чего прооперировать. По моим подсчётам, мне они предлагали операции, по крайней
мере, шесть раз.

- Может, ты вызываешь у них вдохновение.

- Надо думать.

- Но почему бы им просто не сказать, что я скоро умру?

И тут Копчёное сало повел себя точно так, как все в больнице: он оглох. Стоит в
больнице произнести слово "смерть", как все перестают тебя слышать.
Будь уверен, в ухе у собеседника тотчас возникнет воздушная пробка, и он
переведёт разговор на другую тему. Я уже на всех это проверил. Кроме Розовой
мамы. В то утро я хотел убедиться, станет ли и она тугоухой после моего
вопроса.

- Розовая мама, мне кажется, никто не хочет мне сказать, что я скоро умру.

Она глядит на меня. Будет ли её реакция, как у других? Прошу тебя, Лангедокская
потрошительница, держи ушки на макушке, не глохни!

- А зачем тебе, Оскар, это говорить, если ты и сам всё знаешь? Уф, услышала!

- Розовая мама, мне кажется, что они придумали другую больницу, вместо той, что
существует в реальности. Они ведут себя так, будто в больницу приходят только выздоравливать.
Но ведь на самом деле здесь и умирают.

- Ты прав, Оскар. Думаю, то же заблуждение касается и жизни. Мы забываем, что она
эфемерна, непрочна, бренна. И притворяемся бессмертными.

- Мне сделали неудачную операцию? Розовая мама не ответила. Это был её способ ответить
утвердительно. Убедившись, что я понял, она подошла и спросила умоляющим голосом:

- Я ведь ничего тебе не сказала? Ты не проговоришься?

- Ни за что!

Немного помолчали: как раз время переварить новые мысли.

- А не написать ли тебе Господу, Оскар?

- Ах, нет, только не вы, Розовая мама!

- Что не я?

- Не вы! Я думал, что хотя бы вы не лжёте.

- Но я и не лгу.

- Тогда почему вы мне говорите о Боге? Меня однажды уже разыграли с Дедом
Морозом.

Этого достаточно!

- Оскар, Бог и Дед Мороз - совершенно разные вещи.

- Да нет, одно и то же. Задуривают мозги и всё такое!

- Как ты считаешь, могу ли я, бывшая кетчистка, из ста шестидесяти пяти боёв сто
шестьдесят побед, из которых сорок три - нокаутом, могу ли я, Лангедокская

потрошительница, хоть на секунду поверить в Деда Мороза?

- Нет.

- Так вот, в Деда Мороза я не верю, а в Бога верую. Само собой, такие её слова всё
переменили.

- А зачем мне писать Богу?

- Тебе бы не было так одиноко.

- Не так одиноко с кем-то, кого не существует?

- Так пусть он для тебя существует! Она наклонилась ко мне.

- Каждый раз, когда ты в него поверишь, он станет существовать чуть больше. А если
будешь верить упорно, он заживёт в полную силу. И тогда сделает тебе добро.

- А что же мне ему написать?

- Поведай ему свои мысли. Те, которые ты не высказываешь вслух, то есть те,
которые тебя тяготят, преследуют, беспокоят, сковывают, занимают место свежих
идей и разлагают тебя изнутри. Если ты их не выскажешь, рискуешь сделаться
вонючей помойкой старых мыслей.

- Согласен.- И, кроме того, у Господа ты можешь что-то попросить. Что-нибудь одно каждый день. Не более одного!

- Слабоват ваш Бог, Розовая мама. У Аладдина с его волшебной лампой было право загадать
три желания.

- Одно желание в день - это лучше, чем три за всю жизнь. Согласен?

- Согласен. Значит, я могу у него попросить всё, что угодно? Конфеты, игрушки, машину...

- Нет, Оскар. Господь - не Дед Мороз. Ты можешь попросить только вещи духовные.

- Например?

- Попросить мужества, терпения, просветления.

- Ладно, я понял.

- Ты также можешь подсказать ему, чтобы он и другим оказал милость.

- С одним-то желанием в день! Не говорите глупостей, Мадам, сначала я использую
его для себя! Вот. Итак, Господи, по случаю первого письма я немного показал тебе,
какую жизнь веду здесь, в больнице, где меня считают теперь препятствием на
пути развития медицины, и хотел бы попросить у тебя просветления насчёт того,

выздоровлю ли я. Ответь только да или нет? Не так уж и сложно. Да или нет.
Просто вычеркни ненужное слово.

До завтра, целую, Оскар

PS Не знаю твоего адреса. Что будем делать?